Неточные совпадения
Хлестаков. Право, не знаю. Ведь мой отец упрям
и глуп, старый хрен, как бревно. Я ему прямо скажу: как хотите, я не могу жить без Петербурга. За что ж,
в самом
деле, я должен погубить жизнь с мужиками? Теперь не
те потребности; душа моя жаждет просвещения.
Городничий. Я здесь напишу. (Пишет
и в то же время говорит про себя.)А вот посмотрим, как пойдет
дело после фриштика да бутылки толстобрюшки! Да есть у нас губернская мадера: неказиста на вид, а слона повалит с ног. Только бы мне узнать, что он такое
и в какой мере нужно его опасаться. (Написавши, отдает Добчинскому, который подходит к двери, но
в это время дверь обрывается
и подслушивавший с другой стороны Бобчинский летит вместе с нею на сцену. Все издают восклицания. Бобчинский подымается.)
— дворянин учится наукам: его хоть
и секут
в школе, да за
дело, чтоб он знал полезное. А ты что? — начинаешь плутнями, тебя хозяин бьет за
то, что не умеешь обманывать. Еще мальчишка, «Отче наша» не знаешь, а уж обмериваешь; а как разопрет тебе брюхо да набьешь себе карман, так
и заважничал! Фу-ты, какая невидаль! Оттого, что ты шестнадцать самоваров выдуешь
в день, так оттого
и важничаешь? Да я плевать на твою голову
и на твою важность!
Хлестаков.
В самом
деле,
и то правда. (Прячет деньги.)
Артемий Филиппович. Смотрите, чтоб он вас по почте не отправил куды-нибудь подальше. Слушайте: эти
дела не так делаются
в благоустроенном государстве. Зачем нас здесь целый эскадрон? Представиться нужно поодиночке, да между четырех глаз
и того… как там следует — чтобы
и уши не слыхали. Вот как
в обществе благоустроенном делается! Ну, вот вы, Аммос Федорович, первый
и начните.
Анна Андреевна. Перестань, ты ничего не знаешь
и не
в свое
дело не мешайся! «Я, Анна Андреевна, изумляюсь…»
В таких лестных рассыпался словах…
И когда я хотела сказать: «Мы никак не смеем надеяться на такую честь», — он вдруг упал на колени
и таким самым благороднейшим образом: «Анна Андреевна, не сделайте меня несчастнейшим! согласитесь отвечать моим чувствам, не
то я смертью окончу жизнь свою».
Глеб — он жаден был — соблазняется:
Завещание сожигается!
На десятки лет, до недавних
днейВосемь тысяч душ закрепил злодей,
С родом, с племенем; что народу-то!
Что народу-то! с камнем
в воду-то!
Все прощает Бог, а Иудин грех
Не прощается.
Ой мужик! мужик! ты грешнее всех,
И за
то тебе вечно маяться!
А
день сегодня праздничный,
Куда пропал народ?..»
Идут селом — на улице
Одни ребята малые,
В домах — старухи старые,
А
то и вовсе заперты
Калитки на замок.
Гласит
Та грамота: «Татарину
Оболту Оболдуеву
Дано суконце доброе,
Ценою
в два рубля:
Волками
и лисицами
Он тешил государыню,
В день царских именин
Спускал медведя дикого
С своим,
и Оболдуева
Медведь
тот ободрал…»
Ну, поняли, любезные?»
— Как не понять!
Съестного сколько вынесет
Утроба —
то и спрашивай,
А водки можно требовать
В день ровно по ведру.
Стародум. Оттого, мой друг, что при нынешних супружествах редко с сердцем советуют.
Дело в том, знатен ли, богат ли жених? Хороша ли, богата ли невеста? О благонравии вопросу нет. Никому
и в голову не входит, что
в глазах мыслящих людей честный человек без большого чина — презнатная особа; что добродетель все заменяет, а добродетели ничто заменить не может. Признаюсь тебе, что сердце мое тогда только будет спокойно, когда увижу тебя за мужем, достойным твоего сердца, когда взаимная любовь ваша…
Тогда поймали Матренку Ноздрю
и начали вежливенько топить ее
в реке, требуя, чтоб она сказала, кто ее, сущую бездельницу
и воровку, на воровство научил
и кто
в том деле ей пособлял?
Таким образом оказывалось, что Бородавкин поспел как раз кстати, чтобы спасти погибавшую цивилизацию. Страсть строить на"песце"была доведена
в нем почти до исступления.
Дни и ночи он все выдумывал, что бы такое выстроить, чтобы оно вдруг, по выстройке, грохнулось
и наполнило вселенную пылью
и мусором.
И так думал
и этак, но настоящим манером додуматься все-таки не мог. Наконец, за недостатком оригинальных мыслей, остановился на
том, что буквально пошел по стопам своего знаменитого предшественника.
Один только штатский советник Двоекуров с выгодою выделялся из этой пестрой толпы администраторов, являл ум тонкий
и проницательный
и вообще выказывал себя продолжателем
того преобразовательного
дела, которым ознаменовалось начало восемнадцатого столетия
в России.
Они
тем легче могли успеть
в своем намерении, что
в это время своеволие глуповцев дошло до размеров неслыханных. Мало
того что они
в один
день сбросили с раската
и утопили
в реке целые десятки излюбленных граждан, но на заставе самовольно остановили ехавшего из губернии, по казенной подорожной, чиновника.
Дело в том, что она продолжала сидеть
в клетке на площади,
и глуповцам
в сладость было,
в часы досуга, приходить дразнить ее, так как она остервенялась при этом неслыханно,
в особенности же когда к ее телу прикасались концами раскаленных железных прутьев.
Тут только понял Грустилов,
в чем
дело, но так как душа его закоснела
в идолопоклонстве,
то слово истины, конечно, не могло сразу проникнуть
в нее. Он даже заподозрил
в первую минуту, что под маской скрывается юродивая Аксиньюшка,
та самая, которая, еще при Фердыщенке, предсказала большой глуповский пожар
и которая во время отпадения глуповцев
в идолопоклонстве одна осталась верною истинному богу.
— Слушай! — сказал он, слегка поправив Федькину челюсть, — так как ты память любезнейшей моей родительницы обесславил,
то ты же впредь каждый
день должен сию драгоценную мне память
в стихах прославлять
и стихи
те ко мне приносить!
С самого вешнего Николы, с
той поры, как начала входить вода
в межень,
и вплоть до Ильина
дня не выпало ни капли дождя.
И точно:
в тот же
день отписал бригадир на себя Козыреву движимость
и недвижимость, подарив, однако, виновному хижину на краю города, чтобы было где душу спасти
и себя прокормить.
Но он не без основания думал, что натуральный исход всякой коллизии [Колли́зия — столкновение противоположных сил.] есть все-таки сечение,
и это сознание подкрепляло его.
В ожидании этого исхода он занимался
делами и писал втихомолку устав «о нестеснении градоначальников законами». Первый
и единственный параграф этого устава гласил так: «Ежели чувствуешь, что закон полагает тебе препятствие,
то, сняв оный со стола, положи под себя.
И тогда все сие, сделавшись невидимым, много тебя
в действии облегчит».
Но, с другой стороны, если с просвещением фаталистически сопряжены экзекуции,
то не требует ли благоразумие, чтоб даже
и в таком, очевидно, полезном
деле допускались краткие часы для отдохновения?
Между
тем колокол продолжал
в урочное время призывать к молитве,
и число верных с каждым
днем увеличивалось.
Но здесь я должен сознаться, что тетрадки, которые заключали
в себе подробности этого
дела, неизвестно куда утратились. Поэтому я нахожусь вынужденным ограничиться лишь передачею развязки этой истории,
и то благодаря
тому, что листок, на котором она описана, случайно уцелел.
С
тех пор законодательная деятельность
в городе Глупове закипела. Не проходило
дня, чтоб не явилось нового подметного письма
и чтобы глуповцы не были чем-нибудь обрадованы. Настал наконец момент, когда Беневоленский начал даже помышлять о конституции.
Дома он через минуту уже решил
дело по существу. Два одинаково великих подвига предстояли ему: разрушить город
и устранить реку. Средства для исполнения первого подвига были обдуманы уже заранее; средства для исполнения второго представлялись ему неясно
и сбивчиво. Но так как не было
той силы
в природе, которая могла бы убедить прохвоста
в неведении чего бы
то ни было,
то в этом случае невежество являлось не только равносильным знанию, но даже
в известном смысле было прочнее его.
Развращение нравов дошло до
того, что глуповцы посягнули проникнуть
в тайну построения миров
и открыто рукоплескали учителю каллиграфии, который, выйдя из пределов своей специальности, проповедовал с кафедры, что мир не мог быть сотворен
в шесть
дней.
Начались справки, какие меры были употреблены Двоекуровым, чтобы достигнуть успеха
в затеянном
деле, но так как архивные
дела, по обыкновению, оказались сгоревшими (а быть может,
и умышленно уничтоженными),
то пришлось удовольствоваться изустными преданиями
и рассказами.
Стало быть, все
дело заключалось
в недоразумении,
и это оказывается
тем достовернее, что глуповцы даже
и до сего
дня не могут разъяснить значение слова"академия", хотя его-то именно
и напечатал Бородавкин крупным шрифтом (см.
в полном собрании прокламаций № 1089).
Между
тем дела в Глупове запутывались все больше
и больше. Явилась третья претендентша, ревельская уроженка Амалия Карловна Штокфиш, которая основывала свои претензии единственно на
том, что она два месяца жила у какого-то градоначальника
в помпадуршах. Опять шарахнулись глуповцы к колокольне, сбросили с раската Семку
и только что хотели спустить туда же пятого Ивашку, как были остановлены именитым гражданином Силой Терентьевым Пузановым.
В тот же
день Грустилов надел на себя вериги (впоследствии оказалось, впрочем, что это были просто помочи, которые дотоле не были
в Глупове
в употреблении)
и подвергнул свое тело бичеванию.
Что происходит
в тех слоях пучины, которые следуют непосредственно за верхним слоем
и далее, до самого
дна? пребывают ли они спокойными, или
и на них производит свое давление тревога, обнаружившаяся
в верхнем слое? — с полною достоверностью определить это невозможно, так как вообще у нас еще нет привычки приглядываться к
тому, что уходит далеко вглубь.
8) Брудастый, Дементий Варламович. Назначен был впопыхах
и имел
в голове некоторое особливое устройство, за что
и прозван был «Органчиком». Это не мешало ему, впрочем, привести
в порядок недоимки, запущенные его предместником. Во время сего правления произошло пагубное безначалие, продолжавшееся семь
дней, как о
том будет повествуемо ниже.
Но когда проходил мимо градоначальник (он
в этот
день ходил форсированным маршем),
то поспешно отирали слезы
и старались придать лицам беспечное
и доверчивое выражение.
Понятно, как должен был огорчиться бригадир, сведавши об таких похвальных словах. Но так как это было время либеральное
и в публике ходили толки о пользе выборного начала,
то распорядиться своею единоличною властию старик поопасился. Собравши излюбленных глуповцев, он вкратце изложил перед ними
дело и потребовал немедленного наказания ослушников.
За десять лет до прибытия
в Глупов он начал писать проект"о вящем [Вящий (церковно-славянск.) — большой, высший.] армии
и флотов по всему лицу распространении, дабы через
то возвращение (sic) древней Византии под сень российския державы уповательным учинить",
и каждый
день прибавлял к нему по одной строчке.
Несмотря на
то что он не присутствовал на собраниях лично, он зорко следил за всем, что там происходило. Скакание, кружение, чтение статей Страхова — ничто не укрылось от его проницательности. Но он ни словом, ни
делом не выразил ни порицания, ни одобрения всем этим действиям, а хладнокровно выжидал, покуда нарыв созреет.
И вот эта вожделенная минута наконец наступила: ему попался
в руки экземпляр сочиненной Грустиловым книги:"О восхищениях благочестивой души"…
Словом сказать,
в полчаса, да
и то без нужды, весь осмотр кончился. Видит бригадир, что времени остается много (отбытие с этого пункта было назначено только на другой
день),
и зачал тужить
и корить глуповцев, что нет у них ни мореходства, ни судоходства, ни горного
и монетного промыслов, ни путей сообщения, ни даже статистики — ничего, чем бы начальниково сердце возвеселить. А главное, нет предприимчивости.
В сей крайности вознамерились они сгоряча меня на всю жизнь несчастным сделать, но я
тот удар отклонил, предложивши господину градоначальнику обратиться за помощью
в Санкт-Петербург, к часовых
и органных
дел мастеру Винтергальтеру, что
и было ими выполнено
в точности.
Таким образом взаимно разорили они свои земли, взаимно надругались над своими женами
и девами и в то же время гордились
тем, что радушны
и гостеприимны.
Все это обнаруживало нечто таинственное,
и хотя никто не спросил себя, какое кому
дело до
того, что градоначальник спит на леднике, а не
в обыкновенной спальной, но всякий тревожился.
Но этим
дело не ограничилось. Не прошло часа, как на
той же площади появилась юродивая Анисьюшка. Она несла
в руках крошечный узелок
и, севши посередь базара, начала ковырять пальцем ямку.
И ее обступили старики.
Но, с другой стороны, не видим ли мы, что народы самые образованные наипаче [Наипа́че (церковно-славянск.) — наиболее.] почитают себя счастливыми
в воскресные
и праздничные
дни,
то есть тогда, когда начальники мнят себя от писания законов свободными?
Может быть, так
и разрешилось бы это
дело исподволь, если б мирному исходу его не помешали замыслы некоторых беспокойных честолюбцев, которые уже
и в то время были известны под именем"крайних".
—
И с чего тебе, паскуде, такое смехотворное
дело в голову взбрело?
и кто тебя, паскуду,
тому делу научил? — продолжала допрашивать Лядоховская, не обращая внимания на Амалькин ответ.
Как взглянули головотяпы на князя, так
и обмерли. Сидит, это, перед ними князь да умной-преумной;
в ружьецо попаливает да сабелькой помахивает. Что ни выпалит из ружьеца,
то сердце насквозь прострелит, что ни махнет сабелькой,
то голова с плеч долой. А вор-новотор, сделавши такое пакостное
дело, стоит брюхо поглаживает да
в бороду усмехается.
Двоекурову Семен Козырь полюбился по многим причинам. Во-первых, за
то, что жена Козыря, Анна, пекла превосходнейшие пироги; во-вторых, за
то, что Семен, сочувствуя просветительным подвигам градоначальника, выстроил
в Глупове пивоваренный завод
и пожертвовал сто рублей для основания
в городе академии; в-третьих, наконец, за
то, что Козырь не только не забывал ни Симеона-богоприимца, ни Гликерии-девы (
дней тезоименитства градоначальника
и супруги его), но даже праздновал им дважды
в год.
С тяжелою думой разбрелись глуповцы по своим домам,
и не было слышно
в тот день на улицах ни смеху, ни песен, ни говору.
И действительно,
в городе вновь сделалось тихо; глуповцы никаких новых бунтов не предпринимали, а сидели на завалинках
и ждали. Когда же проезжие спрашивали: как
дела? —
то отвечали...
На третий
день сделали привал
в слободе Навозной; но тут, наученные опытом, уже потребовали заложников. Затем, переловив обывательских кур, устроили поминки по убиенным. Странно показалось слобожанам это последнее обстоятельство, что вот человек игру играет, а
в то же время
и кур ловит; но так как Бородавкин секрета своего не разглашал,
то подумали, что так следует"по игре",
и успокоились.